gollashkino (gollashkino) wrote,
gollashkino
gollashkino

...как известно, миллионное приданое — самое лучшее из косметических средств

Мне недавно исполнилось 28, и я себе купила крем из серии «25+».
То есть в предыдущие три года я думала: «Это не со мной».
Этот крем себе вовремя никто не покупает. Я бы просто назвала его — «Пора».
Пора что-то делать... А крем «50+» я бы назвала «Смысла особо нет, но всё равно помажьте».



— А что в старости самое неприятное?
— Самое неприятное в старости то, что помнишь себя молодым.


Между своей учёбой работой и мастерклассами по рисованию нырнули с девчонками в воспоминания. Когда посмотрите год воспоминаний, то ясно вырисовывается картина, что девчонки были уже немолоды, но зато более настоящих мамзелей сроду не сыскать! Кто ж помнит самые первые косметические принадлежности и эксперименты с причёсками, косметикой, откуда брали дефицит и как вообще жили в те далёкие годы. Этот рассказ написала моя швейцарская Анечка, учитель в русской школе. Невозможно прекрасные воспоминания, поэтому я спросив разрешения, перекопировала её рассказ из фейсбука себе в жж, чтобы ни в коем случае не потерялся.

"Cерия записок с приветом из 1976-го о своём, о девичьем - о тряпках, причёсках и прочем интересном. Перенесу все эти записки сюда https://static.xx.fbcdn.net/images/emoji.php/v9/f4c/1/16/1f642.png:-)

ЧАСТЬ 1.
Эх, опять меня потянуло на воспоминания о юности, которая вроде бы была вчера, а, оказывается, уже прошло сто лет. Сейчас спою про косметику, тряпочки, и то, как мы выкручивались со всем этим году этак в 1976...

Ну, или в 1978… Короче говоря, в период с 1975 по 1979 – как раз тогда, когда я, абсолютно домашний непуганый ребенок, вырвалась из-под строгой родительской опеки. Школа моя была напротив дома, музыкальная – двумя шагами дальше, а вот музыкальное училище, куда я в 75-м поступила – почти через весь город ехать. Для меня это было равносильно ежедневному полету в другой город и практически другой мир.
Опущу тут байки про собственно учебу, хотя как-нибудь надо будет написать – уж больно интересной учеба была и так много ярких персонажей было вокруг. Но я сейчас про девичье, про советский гламур.

Только два слова о моем доме. Очень строго воспитывавшая меня мама (девушка должна быть скромной, никакой косметики, твои поступки будут красить тебя лучше, чем губная помада, помни, какого мы рода) – и веселый, вовсю баловавший меня папа, привозивший из всех командировок маме – духи и наряды, а мне – книги, ноты и ткани «на приданое». В общем, я имела слабейшее представление о макияже (тем более, мама пользовалась исключительно нежной губной помадой и духами, да и не нужно ей было ничего остального: она красавицей была и в свои почти 60 лет – это описываемое мною время), очень чуткий нос (поскольку своими духами мама мне разрешала умеренно пользоваться, да, даже если бы и не разрешала, я бы все равно их раскопала и перепробовала) и любопытство ко всяким дамским штучкам размером с Монблан. Ну, запретный же плод…

Совершенно не помню, что тогда можно было купить в магазинах из косметики. Судя по всему – не очень много, бо папа вез нам с мамой из всех командировок шампуни, кремы какие-то, дефицит дефицитыч того времени – деодоранты какие-то немецкие, венгерские и болгарские, по-моему. И еще мама иногда ездила в Москву к подруге, и там они в магазине «Ванда» покупали какое-то безумно вкусно пахнущее мыло, краску для волос (обычно мама пользовалась отечественной «Гаммой», но из «Ванды» привозила что-то покруче) и шампуни опять же. Помадой мама пользовалась всегда одной – птифур мой, название абсолютно не помню, но московская, вполне возможно, Новозарешная, такого благородного цвета «сомон» (по-человечески говоря, такая усталая лососина с благородной легкой перламутринкой).

Длинную толстую до попы косу я остригла в последнее лето детства, сразу после поступления в училище. Причем без ведома мамы, и, чтобы как-то ее к этому подготовить, явилась домой в платочке до бровей. Очень хорошо помню, что мне тогда мама сказала. Коса жива до сих пор в спецшкатулке – просто не верится, что эта длинная солидная змея – часть меня.
Вот с чем у меня не было никогда проблем – так это с оправами. Поскольку очочки я носила с 4 лет, папа, смирившись с тем, что у его обожаемой доченьки по жизни будет четыре глаза, глазки эти искусственные мне постоянно обновлял. Так что выглядела я не как упырь четырехглазый, а совсем даже наоборот – мне очень шли такие «лисьи» оправы с вытянутыми углами, и было их у меня немеряно всех цветов радуги и даже какие-то диковинные, немецкие, с камушками в углах.

Вот такой чистоумытой, со свежеостриженными косками, в ацетатном платьице с фигаро, на первых в моей жизни взрослых босоножках на пробковой платформе, умащенной капелькой тех самых, бабушкиных Jicky – я и выглянула во взрослую жизнь. Как бы во взрослую, потому что однокурсницы мои были точно такими же домашними девочками из хороших семей (преимущественно музыкальных).
Тут-то мы и оторвались. Занятия-занятиями, музыка-музыкой, но оч. хотелось разукраситься, сотворить с собой что-нибудь такое, сменить одежки и т.п.
Вот, к примеру, маникюр. Ногтей длинных не было ни у кого – какие когти, когда инструмент. Отрывались по полной только на летних каникулах, когда практически никто к инструменту не подходил. Меня, к примеру, на летние каникулы всегда отправляли к маминой младшей сестре в Лазаревское. Солнце выбеливало мои волосья, море делало когти крепчайшими и длиннющими. У меня не хватало сил обкорнать их перед занятиями, и два года подряд эту экзекуцию надо мной проводила ужасно строгая Ирина Николаевна, моя пианистка. Во-первых, она била меня карандашом по пальцам, когда я, подгибая ногти в кулак, ставила руки на клавиши (ага, я думала, что она не заметит), потом доставала какие-то огромные ножницы, чуть ли не для стрижки овец, и просто открамсывала мои прекрасные, длинные когтищи. Потом мне приходилось привычно срубать их на нет, чуть ли не до мяса. И так опять до следующих каникул.

Лак для ногтей был дефицитом. Конечно, если бы папа напрягся, он мог бы мне луну с неба снять, но только не всякие ненужные ребенку мазилки. Иногда мы с моей подружкой Танькой ходили в Дом быта на Комаровке делать маникюр и там нам красили ногти из неопознанных бутылечков беличьими кисточками. Ужасно быстро смывался этот лак. А в моде был коричневый – и лак, и помада, и тени.
Тогда мы, юные химики, стали сами себе лак делать. Чрезвычайно просто, ну гениально просто. Берется ацетон, берется папина дивная тонкая пластмассовая расческа приятного шоколадного цвета, ломается на кусочки и кидается в банку с ацетоном. Когда растворяется, намазываешь эту субстанцию на ногти. Все. Приятный матовый блеск, дивный шоколадный цвет, крепость нечеловеческая. А можно еще и разнообразить палитру цветов. Стержни для шариковых ручек режутся на кусочки – и в ацетон. да хоть зеленый лак, да хоть фифалетовый!

Самой снять этот лак было проблематично, долго носить его было опасно – и не потому, что ногти на фиг уйдут, а потому, что мама заметит и сделает больно. После долгой носки лак начинал чуть-чуть отслаиваться, как пленка (которой, собственно, он и был), ацетон его особо не брал, поэтому приходилось вооружаться иголкой или скальпелем (Танька приспособила для этих целей рейсфедер почему-то – рейсфедер, главный инструмент в ее подобии косметички: брови выщипывать, ресницы прореживать – у Таньки ресницы росли чуть ли не в три ряда…) Но все равно ногти после этих прополочных работ выглядели ужасно и мы, кое-как уничтожив следы преступления плелись все в тот же Дом быта на маникюр. Помню, маникюрша увидела мои желтого цвета ноги и ужаснулась – «Деточка, что это?» А я ей так гордо – «Да папа французский лак подарил, вот после него что-то ногти и пожелтели». Она же нам после очередного прихода «после французского лака» и посоветовала завязывать с химическими опытами на ногтях, бо через пару лет вопрос отпадет сам собой. Чрезвычайно ей за это благодарна. Тем более, что Танька своей матери таки раскололась, кто ее научил гадостью ногти мазать, и мама моя мне… Ну неважно.

Тени опять же. Однокурсницы мои, кто из Гродно, были самыми популярными деушками, потому что в Гродно можно было все у поляков купить. Как сейчас помню эти маленькие кругленькие пластмассовые баночки с тенями одного цвета. Я цены очень плохо помню, но вот на тени отчего-то запомнила – полтора рубля за маленькую кругленькую, размером чуть поболе пятака (любые цвета, кроме вожделенного коричневого).

Моднейшие коричневые тени – по три. Стипендия у нас была 34 рубля, у меня, такой умной и талантливой
https://static.xx.fbcdn.net/images/emoji.php/v9/f4c/1/16/1f642.png:-) – повышенная, в общем, ленинская степуха у меня была аж 37 рублей 50 копеек. Тени – кроме коричневых – наносились щедро от ресниц практически до бровей, наносились, естественно, пальцем. Коричневыми слегка над ресницами и тонкая линия уводилась к уху. Потрясающей красоты получалась деушка. Тушью я не пользовалась, потому что моментально начинали течь глаза, и становилась приятным таким клоуном с черными разводами под очками. Но девушки наши пользовались вовсю.

О ритуале окраски ресниц надо сказать особо. Наша главная красавица на курсе – Нора – проделывала это в классических традициях с утра, на первой же паре, спрятавшись за нашими спинами. У нее была такая огромная бархатная косметичка. Нет. КОСМЕТИЧКА. Так вернее, потому что была она размером практически с сумку. Там было столько сокровищ! Во-первых, кисточки: покойный папа норин был художником, и она потихоньку обрубила все его ценные беличьи и колонковые кисти до нужного размера и рисовала ими лицо. Во-вторых, рейсфедеры разных размеров (не пойму, пинцетов в то время, что ли не было?). Коробочка с зубочистками и иголками для прореживания ресниц. Карандашики для глаз (один ценный огрызок настоящего карандаша для макияжа), остальные – обычные черные карандаши для рисования, но для особой мягкости замоченные в уксусе). Несколько помад, которые измазывались до пластмассового донышка. Для того, чтобы и микрона не пропало, в практически пустых тюбиках были вставлены обломки спичек. Пудра какого-то жуткого бежевого цвета с жутким же запахом и куском ваты вместо пуховки. Коробка с рассыпчатой пудрой приятного элегантного перламутрово-лебяжьего цвета. Польские тени. Драгоценные коричневые были дополнительно завернуты в бумажку. Мелкие частые расчесочки для бровей и ресниц. Ну и сама тушь – ленинградская махровая в черной картонной коробочке. Польская в красно-черной-пластмассовой коробочке с ужасной щеточкой внутри, которой и краситься невозможно, и выбросить жалко.

И самая драгоценная французская Луи-Филипп, в синем тюбике с потрясающей круглой щеточкой, которая даже микроскопические ресницы сделает мохнатыми шмелями. Помню, мне папа откуда-то привез ланкомовский набор – пудру в кремово-черной коробочке с золотой розой и тушь, черный тюбик с золотой розой. Я этот подарок поносила в сумке, похвасталась однокурсницам – да и подарила Норе на День парижской коммуны. Ооо…как она была счастлива!


Духи. Мамины советскими я не особо пользовалась – все эти Ландыши, Гиацинты, Северное сияние, Красная Москва, Красный мак, Пиковая дама, Малахитовая шкатулка…что еще… В общем, они мне казались тяжелыми, хотя, любопытства ради, я с ними экспериментировала, мазала на разные части рук, обнюхивала, пыталась смешать. Все было не то. Драгоценная капля Jicky была действительно драгоценной и ни в какое сравнение ни с чем другим не шла. Я себе собственные духи изобрела – польскую ванильную эссенцию для выпечки. Бутылочка была дивной – такой маленький стеклянный кувшинчик. И чудесный запах. Были еще и другие эссенции – апельсиновая, миндальная, коричная – но на моей коже они быстро прогоркали, что ли, а вот ванильная пахла тонко, деликатно, мягко.

А потом мы с Танькой открыли духи «Торжество» (я, когда их недавно вспоминала, думала тоже – новозарешные, но в Парфпсихушке более памятливые товарищи поправили – Николаевской фабрики). Я бы сейчас не знаю, что отдала, чтобы их найти и обонять. Как сейчас помню – такой дивный, терпкий, смолистый, шипр. Словами описать не могу, могу только глаза закатить. Стоили они, по-моему, рубля четыре, и как-то я, нарвавшись на них в Гуме (они быстро исчезали тогда с прилавков), купила на всю стипендию. Бутылек был таким небольшим, плоским, невзрачным, а коробочка вроде бы белая с какими-то золотыми, по-моему, полосками. Самое интересное, ни одного пустого бутылечка у меня не осталось! Практически все мамины духи сохранились (что нераспечатанное, что пустое) – а ни одной бутылочки того старого «Торжества» я не сохранила, дурища.


Еще папа из Египта маме привозил парфюмерные масла. Помню такие интересные длинные ларцы из дерева и кожи, а внутри перегородки с маленькими флакончиками, и в маленьких чехольчиках – такие как бы стеклянные иглы, чтобы масло наносить. Слабо помню их запахи, потому что сразу они мне показались слишком душными и тяжелыми. Мама тоже как-то особо не впечатлилась, чем немного обидела папу, который их купил по какой-то, прямо скажем, немаленькой цене. Флакончики мама раздаривала своим подругам, помню, долгое время в ларце оставались еще два флакона. Один пах тяжело и тревожно бордовой бархатной розой, а у другого был запах церкви. Я себе локти-то сейчас кусаю неимоверно, потому что понимаю – в том, «церковном» был ладан, который бы сейчас так лег на мою кожу… Куда они делись, куда?? Ларец я потом – ну говорю же, дурища была – обменяла у какой-то подружки на какую-то сущую ерунду, босоножки, что ли, очередные.

Пункт у меня был в далекой юности: обувь, и босоножки, в частности. Тогда только входила в моду платформа, такая, гигантских размеров. Очень модными были босоножки на сплошной пробковой платформе, с завязочками или лентами вокруг лодыжки. В «Ивушке» на чеки после Египта папа мне купил пару именно таких: нежно-голубой замши, на пробке, с атласными голубыми лентами вокруг щиколотки и икры. Но про обувь - в следущей части https://static.xx.fbcdn.net/images/emoji.php/v9/f4c/1/16/1f642.png

ЧАСТЬ 2.
Шахразада продолжит дозволенные речи за дореволюционную юность и склонность к тряпочкам и флакончикам.

Напомню, год был 75-79. Французских духов у меня пока еще не было, появились они сразу после окончания музыкального училища, напишу об этом чуть позже.
Сейчас про обувь.

Про босоножки на платформе я уже чуть написала. Практически весь Минск в конце 70-х – ну, я имею в виду, молодую его женскую часть – ходил в местного производства босоножках на платформе. Их было ровно два вида (мы с Танькой даже специально считали – я один фасон, она – другой). Номер раз были красными, такими ярко-красными-вырви-глаз клеенчатыми босоножками, где верх – имитация переплетения широких полос, а низ – красная резиновая же имитация кос из плотных жгутов. высота платформы под пяткой была сантиметров 8, невысокая была платформа, и за счет того, что босоножки были широкими (да практически лаптями они были), в них было чрезвычайно удобно бегать кросс, взбираться по горам, гонять в футбол (да, я играла в футбол между парами в сквере напротив училища, очки при этом привязывались резинкой к голове). Наверное, смешно, но лапти эти огненного цвета я долго не могла выбросить – валялись они у меня на даче с обрезанными задними ремешками, и я в них иногда на озеро бегала. Сто лет как я уехала в другую страну, а они, скорее всего, так и служат Шуре, нынешней владелице моей дачи. Вот ведь вещь: клеенка, резина, а сносу нет и так же дико удобна на ноге…

Номер два были поизящнее – бежевого цвета, верх из цельного куска мрамора (зачеркнуто) кожи, с аккуратным окошечком в районе большого пальца, а платформа была обтянута холстиной какой-то пропитанной. Эти уже повыше были – платформа никак не меньше 14 см, но тоже очень удобная колодка была.
А еще и Цебовская обувь была по блату. Ну, мне-то везло – папа вез и вез, словно у него не дочь, а сороконожка. Но обувь на мне сгорала быстро, потому как я деушка активная была, быстрая, бегала много. Оч. хорошо помню прелестные Цебовские босоножки с закрытым тупым носом: красно-белые. Носик красный, лаковый, лаковый же красный каблук – остальное белое. Каблук прямой толстый, как у кантри-певиц, высотой тоже сантиметров 12. Я сейчас высокий каблук не ношу и даже не могу себе представить, как я в них танцевала и бегала?

А еще вроде бы в те времена остромодными стали сапоги-чулки. Были местные, с лаковым низом и каким-то клеенчатым, на тонкой подкладке, верхом. Ужас ужасный. Нелепый каблук, нога в них просто умирала. Танька моя бедная такие носила и мне не советовала на них стипендию тратить. А мне и не надо было. Я так долго папе ныла, маме ныла, чтоб разрешили, чтоб купили – я даже папе свою степуху совала, дескать, я это…сама зарабатываю… Папа, в общем, внял моему противному нытью и привез мне и маме из Москвы прекрасные австрийские сапоги. Маме – высокие, шоколадные замшевые с тупым носиком, на котором была деликатнейшая резная аппликация, как бы кружево из замши поверх, очень аккуратной тонкой платформой и невысоким квадратным каблучком. У мамули моей ножка была дюймовочья – 33 размер! Просто кукольная ножка и вся ее обувь была изумительно мала, изящна и носила она ее очень аккуратно. У меня до сих пор сохранились ее босоножки из крокодиловой кожи, которые папа ей привез из городу Парижску еще до моего рождения, значит, где-то в самом конце 50-х. Идеальная сохранность, маленькие, узенькие, каблучок такой, что замирает сердце…

А, про мои сапоги. Они были из очень тонкой кожи, я тогда впервые поняла, что значит выражение – обувь облегает ногу, как перчатка – руку. Цвет, правда, был зеленый. Такой глубокий, мшистый, но зеленый. Каблук – все тот же, исполнительницы песен кантри, прямой, устойчивый, носик закругленный и сбоку светло-зеленым шнуром выложена какая-то затейливая виньетка. Папа мне их привез в самом начале зимы, сапоги были, понятное дело, осенние, холодные, но я их носила! носила! чуть ли не до самого лета носила! Причем мама мне их запрещала носить зимой, так я их прятала в сумку с нотами, благо, голенища были мягчайшие, сворачивались в клубок, сама одевала какие-то свои невнятные сапожки, и как только ныряла в лифт, молниеносно переодевалась. Это что – я еще сейчас интимное скажу: когда я еще училась на первом курсе (значит, мне 15-16 лет было), зимой мама меня мучила длинными, чуть ли не до колена, штанами с начОсом. Ужас. Просто позор и ужас, естественно, розового цвета. Ну-ка, ровесницы, признайтесь честно – вас тоже заставляли такой ужас носить? Даже если не признаетесь, я догадаюсь. Так вот, я в лифте и их умудрялась быстро стаскивать попутно с сапогами. Главное, было вечером, после занятий, в лифте опять же, всю красоту на место вернуть – и начОс, и сапоги. Мама строгая была, я ж говорю.

А самая главная модница в семье была, конечно, первая жена брата. У нее было ВСЕ. Папа у нее был такой же военный, как мой, только по загранкомандировкам так часто не ездил. Зато мама была торговым работником. Божежмой, какая у нее, Аллы нашей, была обувь! Какие потрясающие шпильки, которые, что бы не говорят за странную моду середины 70-х, никогда из моды не выходили! Особо я помню шахматные туфли, в мельчайшую, такую мелкую, что в глазах рябило, клетку. Носик – узенький, но не как у карлика Мука – а такой деликатный, как у Одри Хепберн в «Римских каникулах». Правда, размер она носила совершенно не мой, 36-й, а 38 или 39, так что только и оставалось – померять, вздохнуть и мечтать дальше. Шпильку бы мне мама не позволила – а ну свалюсь и упаду. На устойчивом, хоть и высоком каблуке мне ходить дозволялось – а вот о шпильках даже и не мечтай (хотя мамуля моя хитренькая только шпильки летом и признавала, даже в свои почти 60 лет).

Еще были у меня грубые бутсы на шнуровке. Вот я замечаю – сто лет прошло. А мода-то повторилась! Вот смотрю я сейчас на свои ноги: на мне грубые высокие бутсы на шнуровке. Очень здорово смотрится вместе с винтажным английским клетчатым палантином. А те мои, из юности? Только что не до колена были, а до середины икры. Форма носа была такой же, такие металлические крючки для шнурования – такие же, рифленая платформа и каблук – ну просто один-в-один. Причем, если сейчас мне просто…не возраст…а как бы это сказать…даже не знаю, что мне сейчас не позволяет к этим шнурованным бутсам нацепить сверху шелковое платьице-татьянку и замшевый жилет с бахромой – то тогда запросто. Как мы тогда смешивали стили бесстрашно, порывшись в польских журналах «Мода i жыце», в редких залетных птицах каталогах Элле, Отто, Неккерман (о, эти каталоги…полиграфическое окно в чужой мир). А мама моя мне еще и вязала из журналов – не скромные девчачьи кофты на пуговицах, а какие-то джемпера с рукавом «летучая мышь», шали с длиннющей бахромой, какие-то псевдодеревенские свитера с большими косами и мелкими яркими цветочками по кокетке. И ко всему этому богатству – шифоновое платьице светло-болотного цвета в мелкие бордовые розочки, мои Главные Сапоги болотного цвета, на голову берет – ну растаманский берет, который никогда не выйдет из моды. Красота необыкновенная. А из-под берета челка выбеленная…

Но о тряпочках и прическах, а также опять о духах, о которых не успела, и о косметике – позже, в третьей части."

Анна, спасибо! Ты просто раскрасила красками моё серое туманное ноябрьское утро!! Налила себе уже вторую чашку кофе и читаю, смакуя каждое слово. Прекрасный рассказ, прекрасные воспоминания, просто перед глазами вся эта эпоха. Спасибо тебе, дорогая!


Tags: Житие мое, Ребята с нашего двора
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 123 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →